нусь, -- сказал Михайло по-прежнему сидевшему на пеньке
  Сергею, а сам вышел за ворота.
   Он обошел хату, подошел к машине, укутанной уже подвялившимися ветками
  вишен, затем поднялся на взгорок и долго смотрел в низину, где горели два
  огонька. Сизый туман превратился в парное молоко и недвижно висел, словно
  вата на новогодней елке. Он прислушался, ему показалось, что где-то поют,
  причем поют его гуцульскую песню, отчего на сердце Михайлы стало томительно
  печально. Но нет, это была не песня, это неспокойный хор цикад развлекал мир
  своим довольно виртуозным бельканто. К нему примешивался задумчивый хор
  лягушек и удары удода.
   Михайло еще раз прошел вокруг сада и дома, и шаги его были бестелесно
  тихи, а дыхание словно сдавленное непонятным гнетом, когда и самому кажется,
  что жизни в груди больше нет...
   Потом, ближе к полночи, взошла стареющая луна и покрыла сад с его
  ранеными вишнями, белые стены мазанки и дальние перекаты каким-то нечетким
  сиянием.
   На попоне, кинутой под деревом, спал Серега.
   Михайло, расстелив под грушей полушубок, в полглаза дремал,
  присушиваясь своим телом к малейшему звуку, которым одаривала ночь подлунное
  пространство. В один из моментов он почувствовал, как будто какая-то тень
  скользнула по его прикрытым векам, взбаламутив сознание тревогой. Он открыл
  глаза и взглянул на попону, на которой должен был спать Сергей. Но она была
  пуста и только сухой прошлогодний лист тихонька шевелился на ее крапчатом
  узоре.