оре. Михайло вскочил и шарахнулся за угол сарая: в метрах тридцати от
  него, в свете падающей к горизонту луны, увидел удаляющуюся фигура своего
  помощника. В ней нельзя было обознаться: спотыкающаяся походка, сутулая, как
  бы падающая вперед спина и нелепое порхание рук. Украинец не стал его
  окликать, легким бегом настиг Серегу и, дернув за плечо, обронил на землю.
   -- Не надо, -- беглец заслонился руками, сквозь перекрест которых
  сверкал безумным страхом Серегин глаз. -- Не надо меня убивать, Михайло, я
  все сделаю...
   Однако Михайло не собирался его щадить. Раз за разом он бил ногами по
  Серегиной груди, стараясь носком угодить в поддых, бил в то место, откуда
  исходил страх и при этом люто бросал слова: "Я те побежу, сученок, я те
  побежу..." Учил Серегу жизни до тех пор, пока у самого не заныли пальцы
  ноги. Затем Михайло развернулся и пошел к хате. А на сталью сереющей тропке
  продолжал лежать и корчиться в страданиях бомж Серго Орджоникидзе.
   Он вернулся на попону, когда было далеко за полночь. Он улегся на бок,
  скорчился, словно эмбрион в чреве матери, и, всхлипывая, упал в полудрему. А
  вскоре тырчком ноги под ребра его разбудил Михайло. "Пора, москаль,
  процювати...Ослободи машину," -- сказал он и пошел в хату будить чеченцев.
   Но "чечня" еще спала крепким предутренним сном. А когда Михайло вошел в
  горницу и на двери стукнул крючок, спящий на диване Булдин бросил руку к
  лежащему на коврике пистолету и наставил его на Михайло.