те с детьми играл и я...На мне синий комбинезончик, и мама
  подошла ко мне и стала вытирать платком мне слезы...
   -- Я не психолог, сны разгадывать не умею да это и не имеет значения.
  Когда конкретно вы решили возвратиться...ну, уйти от боевиков?
   -- После того, первого, боя.
   -- Долго думали...Совесть, что ли, спала?
   -- Не-еет, у моей совести хроническая бессонница...За мной следили не
  менее четырех-шести глаз одновременно. Я выжидал. Терпел и выжидал.
  Ненавидел и выжидал, -- у Воропаева где-то глубоко внутри завибрировала душа
  и стала исходить тоской. Он яростно сжал кулаки, но следователь этого не
  увидела -- кулаки лежали у него на коленях, скрытые от глаз прокурора
  казенной столешницей.
   После допроса его снова накормили нештатным ужином и вывели из камеры.
  Шли долгими переходами и на всем протяжении клацали замки, слышались гулкие
  шаги сопровождавших его прапорщиков, из-за дверей камер раздавались песни и
  ругань, сквозь щели просачивался табачный дым.
   Его вывели во внутренний дворик, огороженный со всех сторон высоченной
  с клубами колючей проволоки стеной, и через узкую железную дверь вывели в
  еще более ограниченный дворик, и уже из него, и тоже через металлическую
  дверь, засунули в микроавтобус, который был тютелька-в-тютельку подогнан к
  самой калитке, и сразу же куда-то повезли. А повезли его в здание
  контрразведки...вернее, в одно из зданий Службы, которых по Москве и в
  ближайшем Подмосковье немало.
   Но