ся с внешними обстоятельствами, для этого есть машины
  эскорта, а его дело крутить баранку. И -- вперед. Во что бы то ни стало,
  только вперед, пока просматривается дорога, пока бьется сердце и под днищем
  вертятся колеса. А между тем, Путин, потерявший надежду самому разобраться в
  случившемся, отпал к спинке сиденья и тихо сказал: "Ничего, прорвемся..."
   Он слышал по динамику переговоры между охранниками. Голос Одинца
  изменился до неузнаваемости: "Леша, черт побери, этот красный гад у нас на
  бампере!" "Вижу, -- голос у водителя тоже почти неузнаваем. Язык спутала
  клейкая слюна. -- Сейчас увидите, как я этого выползня подрежу под брюхо..."
  И Одинец и второй охранник Павел Фоменко, и сидящий на первом сиденье
  фельдъегерь, поняли, что, возможно, жить им осталось совсем немного. Но
  страха не было. Его вообще не было в салоне. Возможно, потом, ужаленные
  ужасом, их сердца будут исходить аритмией, а пока они стучали в ровном, хоть
  и в бешеном темпе.
   Водитель боковым зрением и обострившемся слухом улавливал наседающий
  "Феррари" и чувствовал исходящую от него опасность. "Леша, не дай зевака, --
  умоляюще попросил Одинец. -- Он же нас обходит". "Это ему так кажется," --
  Зимарев передернул передачу, перекрестился и со словами "господи помилуй",
  резко крутанул руль влево. Он расчетливо ставил себя под удар, и
  напружинился, свивая свои мускулы и нервы в один непрошибаемый узел. Его
  "мерседес", как чертик из коробочки, выскочил на левую полосу