погрузкой. Дверца со стороны Щербакова была приоткрыта и он, чтобы не
  задымлять салон, руку с зажженной сигаретой держал возле неширокого зазора,
  откуда повевал предутренний ветерок.
   К ним подошел Шторм-старший и поздоровался со всеми, кто сидел в
  машине. Рука президента была сухая и теплая, у Щербакова -- костистая,
  неудобная для пожатия. Зато ладонь Фоменко, словно холодная рыбка, складно
  уложилась в широкой ладони Шторма, но ответила жестким до боли пожатием.
   Все разговоры уже были позади. Путин только сказал: "Я никогда не думал
  что так много наберется вещей..." "Кое-что оставим в схроне, на месте
  приземления, -- объяснил Шторм. -- С собой -- ничего лишнего, классический
  набор -- от иголки до штыка..."
   Было без четверти шесть, когда убрали трап и запустили двигатели. За
  иллюминатором, куда бросил взгляд Путин, уже вовсю было светло. Он смотрел
  на электроопоры, густые неподвижные кроны старых кленов и вязов, под сенью
  которых белел бетонный забор, с вьющейся поверху колючей проволокой. Забор
  отделял Тот мир, где остались его близкие, уклад уже начинающей налаживаться
  новой жизни, от мира Этого, с нарастающими звуками самолетных движков, с
  тенями, утренней свежестью и возникшем чувством тревоги.
   Пред его взором предстало лицо жены, ее взыскующие, умоляющие глаза и
  ее внезапный вопрос: "Ты все же решил пойти туда сам?" И это было словно
  удар грома, потому что у него не было времени убрать с лица гримасу
  фальшивого