мируется в неудержимые
  словесные потоки..." Черта-с два, а не потоки. Я вам такое загну, что вы
  содрогнетесь, я понесу такую чепуху, такие несуразности, что для вас станет
  великой минутой та, когда я замолчу..." Но я же буду среди своих, -- вдруг
  осознал он простую мысль. -- Я же не враг, не шпион и не лазутчик с
  вражеской стороны, поэтому мне не в чем сознаваться...Значит, никакие самые
  изощренные "сыворотки правды" мне не страшны..." -- И эти слова "не страшны"
  он повторял и повторял, пока более глубокая дрема не охватила его
  встревоженный мозг. Им овладела расслабляющая легкость и отдохновение.
   Однако не успел он отдаться сполна этому приятному ощущению, как
  бортпроводница объявила о посадке.
   Вечер в Риге стоял чудесный. Ни ветерка, ни дождины -- ровное, синее
  затухание дня.
   Он вышел на бетонку и вместе с небольшой группой пассажиров направился
  в сторону аэровокзала. Когда он у стойки демонстрировал пограничнику свой
  паспорт, тот был невозмутим. Но по мере того как серые глазки прапорщика
  катились по строчкам, взгляд этот невольно загорался искорками, которые
  непременно присутствуют во взгляде охотника, взявшего на мушку кабана. И с
  этой минуты он и в самом деле почувствовал себя в шкуре преследуемого, но в
  отличие от прапорщика не дал ему об этом знать ни единым мускулом на лице.
  Его взгляд по-прежнему был прозрачен, в меру приветлив и прикрыт ситцевой
  шторкой интуристского любопытства.
   Таможня его не тронула