ою
  честь," -- он понял: квартал оцеплен, идет тотальная проверка и дело случая,
  что он еще не скручен и не посажен в подвал КГБ.
   Он сделал несколько шагов назад и вошел в подъезд пятиэтажного дома.
  Поднялся до чердачных дверей, к которым вела отдельная деревянная лестница.
  В глаза бросилась надпись, сделанная на двери мелом: "Виктор Цой -- на все
  времена". Он тоже был поклонником Цоя, но сейчас ему было не до него. Войдя
  в дверь, он оказался в пыльном, загаженном голубями помещении. Чердак почти
  весь был завешен бельем, и это было ему на руку. Однако его взгляд, помимо
  воли, уже рыскал по скосу крыши, пытаясь с помощью фонаря отыскать люк,
  которым обычно пользуются трубочисты и чистильщики крыш. И нашел, но не
  успел им воспользоваться -- со стороны лестницы послышались тяжелые шаги.
  Кто-то бежал наверх. И чей-то зычный окрик это подтвердил: "Сержант, осмотри
  закомары, хотя я не думаю..."
   Последние слова он не расслышал. Встал за спускающуюся до самого пола
  простынь и затаил дыхание. Шаги приближались и что-то подсказывало, что
  наступает критический момент в его разведывательной деятельности. Шаг, еще
  шаг, уже слышалось чужое дыхание, шелест белья и, наконец, луч фонаря лег на
  простынь, за которой стоял Путин. Он понимал, если сейчас отдернется эта
  спасительная преграда, он предстанет перед слепящим глаза лучом света и все
  будет кончено. Поэтому он первым сделал шаг навстречу и вместе с простынею
  принял в объятия того, кто, видимо, был сержантом.