нителя, однако тот
  еще теснее прижал его к земле.
   Казалось, время затаилось и Щербаков начал про себя вести счет. Так он
  делал всегда, когда смертельная опасность оказывалась от него на расстоянии
  вытянутой руки и страх помимо воли одолевал все его существо. Он досчитал до
  двадцати и понял, что взрыва не будет.
   Президент был недоволен, но отчитывать своего охранника не стал. Лишь
  сказал: "Я когда-нибудь загнусь, но не от пули террориста, а от твоих
  медвежьих объятий..."
   Подошедший Шторм смятым голосом объяснил, что они наткнулись на
  "элементарную растяжку", которую он не стал разминировать. Между прочим,
  подчеркнул полковник, боевики в ловушке использовали две противопехотные
  мины МОН, каждая по два килограмма взрывчатки.
   Через несколько метров они вновь едва не угодили в западню. Это была не
  очень тщательно замаскированная яма и выдали ее еловые, уже подсохшие ветки,
  накиданные поверху. Они даже в ночи выделялись на белесых камнях. Когда
  Шторм, отодвинув в сторону ветки и поднял несколько небольших камней, пальцы
  нащупали хлипкие деревянные поперечины. Под ними чернел провал. В свете
  карманного фонарика они увидели неглубокую, сантиметров на восемьдесят,
  выемку, в которой хищно поблескивала туго натянутая стальная струна,
  соединенная с фугасным снарядом. Рядом с ним -- две канистры...
   -- Осколочно-фугасная чушка, -- с придыханием откомментировал Щербаков.
  -- Калибр 230...
   -- Вся эта пакость называется огневой