ята
  замаскировались, как учили", -- удовлетворенно отметил про себя полковник и
  замер на месте. Прислушался. Совсем рядом снова раздались позывные щегла.
  Шевельнулась веточка букового кустарника -- это Воропаев подавал ему знак.
   Там, где он залег, было почти сухо: шатер из кустов надежно укрыл
  землю, покрытую толстым слоем слежавшихся листьев. Когда приткнулся рядом с
  Олегом, спросил: "Все спокойно?" "Пока да, если не считать ужа, видно, я его
  место занял..." "Лишь бы не гремучая, а с ужом можно поладить..." -- Но
  Шторму надо было выяснить другое и он мысленно складывал фразу. Помолчали.
  "Зверски курить хочется, -- сказал Воропаев, -- вот жую листья брусничника,
  но не спасет..." Шторм, наконец, сообразовался со своими мыслями.
   -- Алик, ты говорил, что однажды был в берлоге у боевиков. Мне бы
  хотелось знать месторасположение, то есть внутреннюю планировку, и, может,
  вспомнишь, кого тот филин в каракулевой папахе тебе напоминал, -- Шторму
  такие разговоры давались с трудом. Не хотел напоминать Воропаеву о его
  мытарствах и предательстве...
   -- Я не знаю, где я был, меня туда привезли с завязанными глазами. Но
  запахи, помню, были такие же, как здесь...А тот, в папахе, похож на
  какого-то полевого командира, которого я однажды видел по телевизору. Вместе
  с Тайпаном и Радуевым...
   -- Радуев в тюрьме, но на свободе его подельники... Что ты еще помнишь?
   -- Скалу, отвесную белую, словно оштукатуренную, где инсценировали мой
  расстрел.