на процессию и как можно скорее
  вернуться домой: комендантский час наступал в семь вечера.
   С рисовых полей, занятых французами, вы попадали на рисовые поля секты
  хоа-хао, а оттуда - на рисовые поля каодаистов, которые постоянно воевали
  с хоа-хао; но одни только флаги сменялись на сторожевых вышках. Голые
  малыши сидели на буйволах, бродивших по брюхо в воде на залитых полях;
  там, где созрел золотой урожай, крестьяне в шляпах, похожих на
  перевернутые блюдца, веяли зерно у небольших шалашей из плетеного бамбука.
  Машины проносились мимо, словно посланцы из другого мира.
   В каждой деревушке внимание приезжих привлекали церкви каодаистов с
  огромным божьим оком над входом; их оштукатуренные стены были выкрашены в
  голубой или розовый цвет. Флагов становилось все больше; вдоль дороги
  кучками шли крестьяне; мы приближались к Священному озеру. Издали
  казалось, что на Тайнинь надет зеленый котелок: это возвышалась Святая
  гора, где окопался генерал Тхе - мятежный начальник штаба, объявивший
  недавно войну и французам, и Вьетмину. Каодаисты и не пытались его
  захватить, хотя он похитил их кардинальшу; впрочем, по слухам, он это
  сделал не без ведома папы.
   В Тайнине всегда казалось жарче, чем во всей Южной дельте; может быть,
  из-за отсутствия воды, а может, из-за нескончаемых церемоний, когда вы
  потели до одури и за себя и за других: потели за солдат, стоявших