на
  карауле, пока произносились длинные речи на языке, которого они не
  понимали, потели за папу, облаченного в тяжелые одежды с китайскими
  украшениями. Только женщинам-кардиналам в белых шелковых штанах, болтавшим
  со священниками в пробковых шлемах, казалось, было прохладно в этом пекле;
  трудно было поверить, что когда-нибудь наступит семь часов - время
  коктейлей на крыше "Мажестик" - и с реки Сайгон подует ветерок.
   После парада я взял интервью у представителя папы. Я не надеялся
  услышать от него что-нибудь интересное и не ошибся: обе стороны
  действовали по молчаливому уговору. Я спросил его о генерале Тхе.
   - Горячий человек, - сказал он и перевел разговор на другую тему.
   Он начал заученную речь, позабыв, что я ее слышал два года назад; мне
  это напоминало мои собственные тирады, которые я без конца повторял
  новичкам: каодаизм как религиозный синтез... лучшая из всех религий...
  миссионеры посланы в Лос-Анджелес... тайны Большой пирамиды... Он носил
  длинную белую сутану и курил одну сигарету за другой. В нем было что-то
  скользкое и продажное; в его речи часто слышалось слово "любовь". Он,
  несомненно, знал, что все мы собрались сюда, чтобы посмеяться над их
  движением; наш почтительный вид был так же лжив, как и его фальшивый сан,
  но мы были не так коварны. Наше лицемерие не давало нам ничего, даже
  надежного союзника, а их лицемерие добывало