как
  Будда сидит всегда, и подол у него был пуст; реденькая бородка Конфуция
  струилась, как водопад в засуху. Все это было бутафорией: огромный земной
  шар над алтарем говорил о честолюбии; механический оракул, при помощи
  которого папа совершал свои пророчества, говорил о жульничестве. Если бы
  этот собор просуществовал пять столетий, а не двадцать лет, истертые
  шагами плиты и изъеденные непогодой камни, возможно, и придали бы ему
  какую-то убедительность. Обретет ли здесь веру тот, кто столь же легко
  поддается убеждению, как моя жена, которая так и не сумела обрести веру в
  человека? И если бы я действительно хотел верить, нашел ли бы я эту веру в
  ее норманской церкви? Но я никогда не жаждал веры. Дело репортера -
  разоблачать и вести запись фактов. Никогда за всю мою профессиональную
  жизнь мне не попадалось необъяснимое. Папа фабриковал свои пророчества при
  помощи незамысловатого механизма, и люди ему верили. В каждом откровении
  всегда можно обнаружить надувательство. В репертуаре моей памяти не было
  ни откровений, ни чудес.
   Я стал перебирать свои воспоминания, как перелистывают картинки в
  альбоме: лису, которую я увидел при свете неприятельской ракеты,
  сброшенной над Орпингтоном, - она пробиралась вдоль изгороди птичника,
  неизвестно как попав сюда из своего ржавого логова на пограничных землях;
  тело заколотого штыком малайца, которого отряд гурков привез в