рпят нашего
  запаха, запаха европейцев. И запомните: с точки зрения буйвола, вы - тоже
  европеец.
   - Их заставят верить в то, что им говорят, им не позволят думать, как
  им хочется.
   - Думать - это роскошь. Уж не воображаете ли вы, что, возвращаясь ночью
  в свою глиняную хижину, крестьянин размышляет о Боге и Демократии?
   - Разве в стране нет никого, кроме крестьян? А образованные люди?
  По-вашему, они будут счастливы?
   - Нет, - сказал я. - Мы ведь привили им наши идеи. Мы обучили их
  опасной игре, вот почему мы и торчим здесь в надежде, что нам не перережут
  глотки. Мы заслужили, чтобы нам их перерезали. Хотелось бы мне, чтобы и
  ваш друг Йорк тоже был здесь. Интересно, как бы ему это понравилось.
   - Йорк Гардинг очень храбрый человек. Знаете, в Корее...
   - Он ведь там не служил в армии. У него был обратный билет. С обратным
  билетом в кармане храбрость становится душевной гимнастикой, вроде
  монашеского самобичевания: "Сколько я выдержу?" А вот эти бедняги не могут
  удрать на самолете домой. Эй, - обратился я к ним, - как вас зовут? - Мне
  казалось, что, узнав их имена, мы как-нибудь втянем их в беседу. Ответа не
  последовало; они лишь угрюмо поглядывали на нас и сосали свои окурки. -
  Наверно, думают, что мы французы, - сказал я.
   - В том-то все дело, - подхватил Пайл. - Ваш противник не Йорк, а
  французы. Их колониализм.
   - Ах, уж эти мне ваши "измы" и "кратии". Дайте мне факты.