его край и предоставили распинать и
  распиливать на части наших союзников. Они были простаками. Они думали, что
  мы не уйдем. Но мы, либералы, боялись нечистой совести.
   - Это было давно.
   - Здесь будет не лучше. Их подстрекают, а потом бросят, оставив им
  немного военного снаряжения и производство игрушек.
   - Игрушек?
   - Из вашей пластмассы.
   - Ах да, понятно.
   - Не знаю, почему я заговорил о политике. Она меня не интересует; я
  ведь репортер. Я ни во что не вмешиваюсь.
   - Разве? - заметил Пайл.
   - Я спорю, чтобы скоротать эту проклятую ночь, вот и все. Я не хочу
  становиться на чью-нибудь сторону. Кто бы ни победил, я буду только
  свидетелем, репортером.
   - Если победят они, вам придется писать неправду.
   - Всегда есть обходной путь, да я, впрочем, не заметил, чтобы наши
  газеты так уж почитали истину.
   Наша мирная болтовня, по-видимому, подбодрила солдат; белые голоса - а
  ведь и голоса тоже имеют свой цвет: желтые голоса поют, черные издают
  гортанный звук, словно полощут горло, а белые просто говорят - создадут
  впечатление, будто нас много, и отпугнут противника. Часовые снова взялись
  за свои котелки, отдирая палочками еду и поглядывая на нас с Пайлом.
   - Значит, вы думаете, что мы проиграли?
   - Не в этом суть, - сказал я. - Но мне не очень-то хочется, чтобы вы
  выиграли. Я бы предпочел, чтобы вот эти бедняги были счастливы... вот и
  все. Я бы хотел, чтобы