пускается Пайл; видно, я со
  страху совсем одурел и не понял, что дрожу я сам, а не лестница. А я-то
  считал себя человеком, прошедшим огонь и воду, лишенным воображения, как и
  подобает настоящему репортеру. Поднявшись на ноги, я едва снова не упал от
  боли. Я пошел, волоча ногу; за спиной я слышал шаги Пайла. Потом базука
  ударила по вышке, и я снова упал ничком на землю.
  
  
   - Вы ранены? - спросил Пайл.
   - Что-то стукнуло меня по ноге. Пустяки.
   - Тогда пошли! - торопил Пайл. Я с трудом различал его в темноте:
  казалось, он весь покрыт белой пылью. Затем он вдруг исчез, как кадр с
  экрана, когда гаснут лампы проекционного аппарата и действует только
  звуковая дорожка. Я осторожно приподнялся на здоровое колено и попробовал
  встать, совсем не опираясь на левую лодыжку, но у меня перехватило дыхание
  от боли, и я снова свалился. Дело было совсем не в лодыжке; что-то
  случилось с левой ногой. Меня больше ничего не интересовало, боль
  пересилила все. Я лежал на земле совсем неподвижно, надеясь, что боль меня
  оставит; я даже старался не дышать, как это делают, когда ноет зуб. Я уже
  не думал о вьетминцах, которые скоро начнут обыскивать развалины вышки, -
  в нее попал еще один снаряд; они хотели хорошенько подготовиться к штурму.
  "Как дорого стоит убивать людей, - подумал я, когда боль немножко
  приутихла, - куда дешевле убивать лошадей". Едва ли я был в полном
  сознании: