е вдруг почудилось, что я забрел на живодерню; в маленьком
  городке, где я родился, это было самое страшное место моего детства. Нам
  казалось, что мы слышим, как ржут от страха кони и как бьет убойный
  молоток.
   Прошло несколько мгновений, а боль не возвращалась; я лежал неподвижно,
  стараясь не дышать, - это мне казалось очень важным. Я раздумывал
  совершенно трезво, - не поползти ли мне в поле. У вьетминцев может не
  хватить времени на дальние поиски. Должно быть, их противники выслали
  новый патруль, чтобы установить связь с экипажем первого танка. Но меня
  больше пугала боль, чем партизаны, и я продолжал лежать. Пайла не было
  слышно; он, очевидно, добрался до поля. Вдруг я услышал плач. Он доносился
  с вышки или оттуда, где когда-то была вышка. Так не плачет мужчина; скорее
  так плачет ребенок, - он напуган темнотой и боится громко закричать. Я
  подумал, что это, наверно, один из парнишек, - может, его товарищ погиб. А
  я надеялся, что вьетминцы его не убьют. Нельзя воевать с детьми... В
  памяти моей снова возникло маленькое скрюченное тельце в канаве. Я закрыл
  глаза - это помогало от боли - и стал ждать. Чей-то голос крикнул, я не
  понял слов. У меня было ощущение, что я даже могу заснуть здесь в темноте
  и в одиночестве, если не будет боли.
   Вдруг я услышал шепот Пайла:
   - Томас! Томас!
   Он быстро научился красться в темноте: я не слышал, как он вернулся.
   - Уходите,