, - прошептал я в ответ.
   Он нашел меня и растянулся рядом.
   - Почему вы не пришли? Вы ранены?
   - Нога. Кажется, сломана.
   - Пуля?
   - Нет. Полено. Камень. Что-то упало с вышки. Кровь не течет.
   - Возьмите себя в руки. Пойдемте.
   - Уходите, Пайл. Ничего я не хочу делать, мне слишком больно.
   - Какая нога?
   - Левая.
   Он подполз ко мне с другой стороны и перекинул мою руку себе через
  плечо. Мне хотелось захныкать, как мальчику на вышке, а потом я
  разозлился, но трудно было выразить зло шепотом.
   - Идите к дьяволу, Пайл, не троньте меня. Я хочу остаться здесь.
   - Нельзя.
   Он подтащил меня к себе на плечо, и боль стала невыносимой.
   - Не разыгрывайте героя. Я не пойду.
   - Вы должны мне помочь, - сказал он, - или нас поймают обоих.
   - Вы...
   - Тише, не то они услышат.
   Я плакал, скажу без прикрас, но только от досады. Я повис на нем,
  болтая левой ногой; мы двигались неловко, как участники шутовского бега на
  трех ногах, и у нас бы не было ни малейшего шанса спастись, если бы в тот
  миг, когда мы пустились в путь, где-то по дороге к следующей вышке не
  застучали короткие, частые очереди автомата; может, к нам пробивался
  патруль, а может, это они доводили до трех свой счет разрушенных вышек.
  Автомат заглушил звуки нашего медленного, неуклюжего бегства.
   Не знаю, был ли я все время в сознании; думаю, что последние двадцать
  метров Пайл нес меня на себе.