е осторожен, как тогда, когда плыл в
  Фат-Дьем, принимая все предосторожности, как герой приключенческой повести
  для подростков, кичась своей осторожностью, словно знаком бойскаута, и не
  понимая всей нелепости своего приключения.
   Я лежал и слушал - не раздастся ли выстрел вьетминца или патруля, но
  выстрела не последовало; пройдет час, а может быть, и больше, прежде чем
  он доберется до следующей вышки, если он до нее доберется вообще. Я
  повернул голову, чтобы взглянуть, что осталось от нашей вышки, - куча
  глины, бамбука и подпорки, - казалось, она становилась все ниже по мере
  того, как падало пламя горевшей машины. Боль ушла, и воцарился мир - нечто
  вроде перемирия для нервов: мне захотелось петь. Странно, что люди моей
  профессии сообщают о такой ночи, как эта, всего в двух строчках: для них
  она - самая обыкновенная, повседневная ночь, и только я был в ней чем-то
  необычным. Потом я снова услышал тихий плач из развалин вышки. Должно
  быть, один из часовых был еще жив.
   "Бедняга, - подумал я, - если бы мы не застряли возле его поста, он
  смог бы сдаться в плен, как все они сдаются, или бежать при первом оклике
  из рупора. Но там были мы - двое белых, у нас был автомат, и они не
  посмели шевельнуться. Когда мы убежали, было уже слишком поздно". Моя
  вина, что этот голос плачет во тьме; я кичился своей непричастностью, тем,
  что я не воюю в этой войне, но раны были нанесены мной,