вно я пустил в
  ход автомат, как хотел это сделать Пайл.
   Я напряг все силы, чтобы выползти на дорогу. Мне нужно пробраться к
  часовому. Разделить его страдания - вот все, что мне оставалось. Но мои
  собственные страдания не пускали меня к нему. И я больше не слышал его
  плача. Я лежал неподвижно и не слышал ничего, кроме собственной боли,
  бившейся во мне, как чудовищное сердце. Я затаил дыхание и молился богу, в
  которого не верил: "Дай мне умереть или потерять сознание. Дай мне умереть
  или потерять сознание". Потом я, вероятно, забылся и уже ничего не
  чувствовал, пока мне не приснилось, что мои веки смерзлись и кто-то
  вставляет между ними стамеску, чтобы их разжать; мне хочется предупредить,
  что они повредят глаза, но я не могу произнести ни слова, а стамеска
  вонзается мне в зрачки... Карманный фонарь светил мне в лицо.
   - Мы спасены, Томас, - сказал Пайл.
   Это я помню, но не помню того, о чем позже рассказывал Пайл: как я
  отталкивал его, говоря, что у вышки человек и раньше всего надо спасти
  его. Я не способен на сентиментальность, которую приписывает мне Пайл. Я
  себя знаю и знаю всю глубину моего себялюбия. Я не могу себя чувствовать
  спокойно (а ведь покой - это единственное, чего я хочу), если кто-нибудь
  страдает, - страдает зримо, слышимо или осязаемо. Вольно простакам
  принимать это за отзывчивость; но ведь все, что я делаю, сводится к отказу
  от маленького