ного налета нельзя беспрерывно испытывать страх. Так и
  под обстрелом привычных дел, случайных встреч, чужих треволнений человек
  надолго забывает о своих страхах. От мыслей о неминуемом отъезде из
  Индокитая в апреле, о туманном будущем без Фуонг меня отвлекали потоки
  ежедневных телеграмм, бюллетени вьетнамской прессы и болезнь моего
  помощника индийца, по имени Домингес (родители его приехали из Гоа через
  Бомбей); он посещал вместо меня менее важные пресс-конференции,
  прислушивался ко всяческим слухам и сплетням и относил мои корреспонденции
  на телеграф и в цензуру. С помощью индийских купцов, особенно на Севере -
  в Хайфоне, Нам-Дине и Ханое, - он организовал для меня свою собственную
  разведку и, по-моему, знал куда лучше французского командования о
  расположении вьетнамских частей в дельте Тонкина.
   И потому, что мы никогда не пользовались нашими сведениями, пока они не
  получали гласность, и ничего не сообщали французской разведке, Домингесу
  доверяли вьетминские подпольщики как в самом Сайгоне, так и в Шолоне. Ему
  помогало, наверно, и то, что он, несмотря на свое португальское имя, был
  азиатом.
   Я любил Домингеса; у некоторых гордость видна сразу, как накожная
  болезнь, чувствительная к малейшему прикосновению, а его гордость была
  спрятана глубоко внутри и сведена до минимума. Ежедневно общаясь с ним, вы
  сталкивались только с душевной мягкостью, со скромностью