дном из переулков победнее, у бульвара Галлиени, я встречал
  кого-нибудь из его друзей индийцев; Домингес, выпрямившись, сидел, поджав
  под себя ноги, и казалось, вы пришли не к больному, а на прием к радже или
  жрецу. Временами, когда его одолевала лихорадка, по лицу его градом
  катился пот, но он никогда не терял ясности мысли. Можно было подумать,
  что болезнь терзает не его, а чужое тело. Хозяйка наполняла кувшин у его
  изголовья свежим лимонным соком, но я никогда не видел, чтобы он пил, -
  может, он счел бы жажду признаком слабости или того, что его тело немощно.
   Из всех моих посещений я особенно запомнил одно. Я перестал справляться
  о его здоровье, боясь, как бы вопрос не прозвучал упреком, зато он всегда
  заботливо спрашивал о моем самочувствии и извинялся, что, поднимаясь к
  нему, мне приходится одолевать столько ступенек.
   - Мне хотелось бы, - сказал Домингес, - познакомить вас с одним моим
  другом. Он может вам кое-что сообщить.
   - Что именно?
   - Я написал его фамилию, зная, как вам трудно запоминать китайские
  имена. Конечно, это не для огласки. Мой друг торгует старым железом на
  набережной Митхо.
   - Что-нибудь важное?
   - Возможно.
   - А в чем приблизительно дело?
   - Лучше, если он вам скажет сам. У нас тут творятся странные вещи, но я
  еще толком в них не разобрался.
   Пот лился с его лица струйками, но он к ним не прикасался, словно капли
  были чем-то одушевленным.