Домингес свое
  скромное пропитание.
   В комнату вошел крайне изможденный китаец; казалось, он не занимает
  никакого места и похож на лист вощеной бумаги, которой перекладывают
  печенье. Лишь его полосатая фланелевая пижама имела какой-то объем.
   - Мсье Чжоу? - осведомился я. Он окинул меня безучастным взглядом
  курильщика опиума: впалые щеки, детские запястья, девичьи руки, - много
  лет и много трубок понадобилось, чтобы обстрогать его до таких размеров.
   - Мой друг мсье Домингес сказал мне, что вы можете мне что-то сообщить.
  Вы ведь мсье Чжоу?
   - О, да, я мсье Чжоу, - сказал он и любезным взмахом руки предложил мне
  вернуться на свое место. Причина моего прихода сразу же затерялась в
  пропитанных опиумом закоулках его мозга. Не выпью ли я чашечку чаю? Мой
  визит - большая для него честь. Другую чашку сполоснули, выплеснули воду
  из нее прямо на пол и, наполнив, сунули мне в руки, словно раскаленный
  уголь, - пытка чаем.
   - Ну и большая же у вас семья, - заметил я.
   Он огляделся с легким недоумением, словно никогда прежде не думал о ней
  в этом свете.
   - Моя мать, - сказал он, - жена, сестра, дядя, брат, мои дети, дети
  моей тетки. - Младенец откатился подальше и лежал на спине, болтая ножками
  и что-то воркуя. Чей он? Все присутствующие были либо слишком стары, либо
  слишком молоды, чтобы произвести его на свет.
   - Мсье Домингес говорил мне, что у вас ко мне важное дело, - сказал