акой-то ожесточенностью, словно ненавидел, но
  ненависть моя была не к ней, а к будущему. Одиночество лежало рядом со
  мной по ночам, и одиночество держал я в своих объятиях.
   Фуонг нисколько не переменилась; она по-прежнему приносила мне еду,
  готовила трубки, нежно и ласково отдавала мне свое тело, но оно уже больше
  меня не радовало. И если в первые дни я хотел заглянуть ей в душу, то
  теперь я стремился прочесть ее мысли, спрятанные от меня за словами языка,
  которого я не понимал. Мне не хотелось ее допрашивать. Мне не хотелось
  заставлять ее лгать (до тех пор, пока ложь не была произнесена, я мог
  делать вид, что мы относимся друг к другу по-прежнему), но внезапно вместо
  меня заговаривала тревога.
   - Когда ты последний раз видела Пайла?
   Она помешкала, а может, и в самом деле старалась вспомнить.
   - Тогда, когда он был здесь, - говорила она.
   Я начал почти подсознательно хулить все, что имело отношение к Америке.
  Разговоры мои были полны попреков убожеству американской литературы,
  скандальному неприличию американской политики, дикой распущенности
  американских детей. У меня было чувство, словно не один человек, а целая
  нация отнимает у меня Фуонг. Все, что Америка делала, было плохо. Я стал
  докучать бесконечными разговорами об Америке даже моим французским
  друзьям, хотя они охотно разделяли мою неприязнь к этой стране. Меня
  словно предали, но разве кого-нибудь