все
  оборвалось, - ощущение, которое бывает у тебя на первом балу, на первом
  званом обеде, в дни первой любви. Я вспомнил американские горы в Уэмбли:
  взлетишь на самую вершину и не можешь выскочить, - ты пойман в капкан
  незнакомого дотоле чувства. На приборе я успел прочесть высоту в три
  тысячи метров, и мы метнулись вниз. Я весь превратился в ощущение, видеть
  я больше не мог. Меня прижало к спине штурмана; казалось, тяжелый груз
  давит мне на грудь. Я не почувствовал, как сбросили бомбы; потом
  застрекотал пулемет, кабина наполнилась запахом пороха, и, когда мы стали
  набирать высоту, тяжесть с моей груди спала, а вместо этого в желудке
  снова разверзлась пустота, и мне померещилось, что мои внутренности
  ринулись вниз, как самоубийца, и, крутясь, стали падать на землю, которую
  мы оставили там, внизу. Целых сорок секунд для меня не существовало Пайла;
  не было даже одиночества. Мы поднимались, описывая огромную дугу, и я
  увидел в боковое окно, как на меня устремляется столб дыма. Перед новым
  пикированием я почувствовал страх - боязнь показаться жалким, боязнь, что
  меня стошнит прямо на спину штурману, что мои изношенные легкие не
  выдержат такого давления. После десятого пикирования я чувствовал только
  злость - игра слишком затянулась, пора было отправляться домой. Мы снова
  круто взмыли кверху из радиуса пулеметного огня, развернулись, и дым
  протянулся к нам,