от сампан, сегодня вечером, разве он кому-нибудь мешал?
   - Кто его знает? - ответил Труэн. - На этом плесе нам приказано
  расстреливать все, что попадется на глаза.
   Я выкурил первую трубку, стараясь не думать о всех тех трубках, которые
  выкурил дома. Труэн сказал:
   - Сегодняшняя операция - это не самое скверное, что может выпасть на
  долю такого, как я. Когда летаешь над деревней, тебя могут сбить. Риск и у
  меня, и у них одинаковый. Вот что я ненавижу, это бомбежку напалмом. С
  тысячи метров, в полной безопасности, - он безнадежно махнул рукой, -
  смотришь, как огонь охватывает лес. Бог его знает, что бы ты увидел
  оттуда, снизу. Бедняги горят живьем, пламя заливает их, как вода. Они
  насквозь пропитаны огнем. - Труэн говорил, злясь на весь мир, который не
  желает ничего понимать. - Разве мне нужна война за колонии? Стал бы я
  делать то, что делаю, ради каких-то плантаторов? Пусть меня лучше предадут
  военно-полевому суду! Мы всегда воюем за вас, а всю вину несем мы же.
   - Да, но тот сампан... - сказал я.
   - И сампан тоже. - Он следил за тем, как я потянулся за второй трубкой.
  - Я завидую вашему умению убегать от действительности.
   - Вы не знаете, от чего я бегу. Не от войны. Она меня не касается. Я к
  ней непричастен.
   - Она всех коснется. Придет и ваш черед.
   - Только не меня.
   - А почему вы хромаете?
   - Они имели право в меня стрелять, но не делали даже и этого.