их всегда сравнивают. - Он
  печально взглянул на кабину, где лежала метиска, наслаждаясь глубоким,
  хоть и недолгим покоем, и сказал: - Да я, пожалуй, и не хотел бы ничего
  другого. Вон лежит девушка, которую впутали в войну ее родители, - что с
  ней будет, когда порт падет?. Франция - только наполовину ее родина...
   - А он падет?.
   - Вы ведь газетчик. Вы лучше моего знаете, что мы не можем победить. Вы
  знаете, что дорога в Ханой перерезана и каждую ночь минируется. Вы знаете,
  что каждый год мы теряем целый выпуск Сен-Сира. Нас чуть было не побили в
  пятидесятом году. Де Латтр дал нам два года передышки - вот и все. Но мы -
  кадровые военные, мы должны драться до тех пор, пока политики не скажут
  нам: "Стоп!" Они возьмут да и сядут в кружок и договорятся о мире, который
  мог быть у нас с самого начала; и тогда эти годы покажутся полной
  бессмыслицей. - На его некрасивом лице, - я вспомнил, как он подмигнул мне
  тогда, перед пикированием, - застыло выражение привычной жесткости, но
  глаза смотрели, как из отверстий картонной маски, совсем по-детски. - Вам
  не понять, какая это бессмыслица, Фаулер. Вы ведь не француз.
   - В жизни не только война делает прожитые годы бессмыслицей.
   Он как-то странно, по-отечески положил мне руку на колено.
   - Уведите ее к себе, - сказал он. - Это куда лучше трубки.
   - Почем вы знаете, что она пойдет?
   - Я с ней спал, и лейтенант Перрен тоже. Пятьсот пиастров.