ской выставки 1934 года?) в другом конце улицы Катина, за отелем
  "Континенталь". Это была типичная для Сайгона холостяцкая квартира
  каучукового плантатора, который уезжал на родину. Он хотел продать ее
  валом, со всем имуществом, которое состояло из множества гравюр Парижских
  салонов с 1880 по 1900 год. Все эти гравюры роднило друг с другом
  изображение большегрудой дамы с необыкновенной прической, в прозрачных
  покрывалах, которые всегда обнажали огромные ягодицы в ямочках, но все же
  заменяли фиговый лист. В ванной комнате плантатор, совсем осмелев, повесил
  репродукции Ропса.
   - Вы любите искусство? - спросил я, и он ухмыльнулся мне в ответ, как
  сообщнику. Это был жирный господин с черными усиками и скудной
  растительностью на черепе.
   - Мои лучшие картины - в Париже, - сказал он.
   Гостиную украшали необычно высокая пепельница, изображавшая голую
  женщину с горшком в волосах, и фарфоровые безделушки в виде голых девушек,
  обнимающих тигров; одна статуэтка была совсем странная: раздетая до пояса
  девушка ехала на велосипеде. В спальне, против гигантской кровати, висела
  большая картина маслом, - на ней были изображены две спящие девушки. Я
  просил назвать цену за квартиру без коллекции, но он не пожелал разлучать
  их друг с другом.
   - Вы, значит, не коллекционер? - спросил он.
   - Пожалуй, нет.
   - У меня есть и книги тоже, - сказал он, - могу отдать и их за ту