оживленной, привычной,
  еще ничем не нарушенной, - люди пока не знали.
   Я разыскал склад мистера Чжоу и поднялся к нему домой. Со времени моего
  последнего визита здесь ничего не изменилось. Кошка и собака перепрыгивали
  с пола на картонки, а оттуда на чемодан, как шахматные кони, которые никак
  не могут сразиться друг с другом. Младенец ползал по полу, а два старика
  все еще играли в маджонг. Недоставало только молодежи. Едва я появился в
  дверях, как одна из женщин принялась наливать мне чай. Старая дама сидела
  на кровати и разглядывала свои ноги.
   - Мсье Хена, - попросил я. Покачав головой, я отказался от чая: у меня
  не было настроения снова затевать это долгое и горькое чаепитие.
   - Il faut absolument que je vois M.Heng [мне непременно надо повидать
  мсье Хена (фр.)]. - Я не мог объяснить им, как срочно мне нужно видеть
  мсье Хена, но, кажется, решительность, с которой я отказался от чая,
  вызвала в них какое-то беспокойство. А может, как и у Пайла, у меня была
  кровь на ботинках. Во всяком случае, одна из женщин повела меня вниз по
  лестнице, а потом вдоль двух людных, увешанных китайскими вывесками улиц,
  к дверям лавки, которую на родине у Пайла назвали бы "салоном похоронных
  процессий". Лавчонка была загромождена каменными урнами для праха
  китайских покойников.
   - Где мсье Хен? - спросил я у старика китайца в дверях. - Мсье Хен.
   То, что я здесь видел, достойно завершало этот день,