лусмерти. В наши дни так трудно замаливать грехи.
   Он облокотился на парила моста, и двое полицейских следили за ним
  издалека.
   - Мне надо с вами поговорить, Фаулер.
   Я подошел к нему на расстояние удара и стал ждать, что будет. Он не
  двигался. Гренджер был как бы аллегорическим изображением всего, что я
  ненавижу в Америке, - так же плохо изваянным и таким же бессмысленным, как
  статуя Свободы. Не шевельнувшись, он произнес:
   - Вы думаете, я налакался?. Ошибаетесь.
   - Что с вами, Гренджер?
   - Мне хочется с вами поговорить, Фаулер. Не могу я сегодня сидеть с
  этими лягушатниками! Я и вас не люблю, но вы хоть говорите по-английски.
  Или вроде как по-английски. - Он горбился в полутьме - массивный,
  бесформенный, как неразведанный материк на карте.
   - Чего вы хотите, Гренджер?
   - Не перевариваю англичан, - сказал Гренджер. - Как только Пайл вас
  терпит! Наверно, оттого, что он сам из Бостона. А я - из Питтсбурга и этим
  горжусь.
   - Ну и гордитесь на здоровье.
   - "Гордитесь на здоровье"! - Он сделал слабую попытку высмеять мое
  произношение. - Снобы проклятые! Будто лучше вас и нет никого. К чертям
  собачьим! Будто вы одни знаете все на свете!
   - Спокойной ночи. Меня ждут.
   - Не уходите, Фаулер. Вы что, каменный?. Не могу же я разговаривать с
  этими лягушатниками!
   - Вы пьяны.
   - Выпил два бокала шампанского, вот и все. Да и вы были бы не лучше на
  моем месте.