если на этой улице со мной случится недоброе, пройдет много часов,
  прежде чем меня подберут: мухи успеют слететься отовсюду.
   Миновав два канала, я свернул на боковую дорогу, которая вела к одной
  из церквей. Человек двенадцать парашютистов в маскировочном обмундировании
  сидели на земле, а два офицера разглядывали карту. Когда я подошел, никто
  не обратил на меня никакого внимания. Один из солдат с высокой антенной
  походного радиоаппарата сообщил: "Можно двигаться", - и все встали.
   Я спросил на плохом французском языке, могу ли я пойти с ними. Одним из
  преимуществ этой войны было то, что лицо европейца само по себе служило
  пропуском на передовых позициях: европейца нельзя было заподозрить в том,
  что он вражеский лазутчик.
   - Кто вы такой? - спросил лейтенант.
   - Я пишу о войне, - ответил я.
   - Американец?
   - Нет, англичанин.
   - У нас пустяковая операция, - сказал он, - но если вы хотите с нами
  пойти... - Он принялся снимать стальной шлем.
   - Что вы? Не надо, - сказал я, - это для тех, кто воюет.
   - Как хотите.
   Мы вышли из-за церкви гуськом, - лейтенант шагал впереди, - и
  задержались на берегу канала, ожидая, пока солдат с радиоаппаратом
  установит связь с патрулями на обоих флангах. Мины пролетали над нами и
  разрывались где-то невдалеке. По другую сторону церкви к нам
  присоединились еще солдаты, и теперь нас было человек тридцать. Лейтенант
  объяснил