анимает его,
  чтобы он убивал, засчитывает в его жалованье плату за убийство, а сам
  увиливает от ответственности. Мы снова тронулись в усадьбу и молча присели
  на солому, укрывшись от ветра, который, как зверь, словно чуял приближение
  ночи. Тот солдат, что забавлялся с прутиком, пошел облегчиться, а тот, что
  облегчился, теперь забавлялся с прутиком. Я подумал: те двое в канаве,
  по-видимому, решились выйти из своего убежища в минуту затишья, после того
  как были выставлены часовые. А может, они лежат там давно - ведь хлеб
  совсем уже зачерствел. В этом доме они, видно, жили.
   Снова заработало радио. Лейтенант устало произнес:
   - Они будут бомбить деревню. На ночь патрули отзываются.
   Мы поднялись и пустились в обратный путь, снова расталкивая шестом
  груду трупов, снова проходя гуськом мимо церкви. Мы зашли не очень далеко,
  а путешествие показалось нам длинным, и убийство тех двоих было его
  единственным результатом. Самолеты поднялись в воздух, и позади нас
  началась бомбежка.
   Когда я добрался до офицерского собрания, где должен был переночевать,
  уже спустились сумерки. Температура упала до одного градуса выше нуля, и
  тепло было только на догоравшем рынке. Одна из стен дома была разрушена
  противотанковым ружьем, двери были разбиты, и брезент не защищал от
  сквозняков. Движок, дававший свет, не действовал, и нам пришлось построить
  целые баррикады из ящиков и книг, чтобы свечи