терялись: они почти не понимали
  по-английски. Полковник нарушил правила игры. Среди них поднялся ропот.
   - Тут я не судья, - сказал полковник. - А вдруг американские газеты
  напишут: "Ох уж эти французы, вечно жалуются, вечно клянчат". А коммунисты
  в Париже будут нас обвинять: "Видите, французы проливают кровь за Америку,
  а Америке жаль для них даже подержанного вертолета". Ничего хорошего из
  этого не выйдет. В конце концов мы так и останемся без вертолетов, а
  противник так и останется на своем месте, в пятидесяти километрах от
  Ханоя.
   - Я по крайней мере могу сообщить, что вам позарез нужны вертолеты?
   - Вы можете сообщить, - сказал полковник, - что шесть месяцев назад у
  нас было три вертолета, а сейчас у нас один. Один, - повторил он с
  оттенком горестного недоумения. - Можете сообщить: если кого-нибудь ранят
  в бою, пусть даже легко, раненый знает, что он человек конченый.
  Двенадцать часов, а то и целые сутки на носилках до госпиталя, плохие
  дороги, авария, возможно, засада - вот вам и гангрена. Лучше уж, чтобы
  тебя убило сразу.
   Французские корреспонденты подались вперед, стараясь хоть что-нибудь
  понять.
   - Так и напишите, - сказал полковник; от того, что он был красив, его
  злость была еще заметнее. - Interpretez! [Переведите! (фр.)] - приказал он
  и вышел из комнаты, дав капитану непривычное задание: переводить с
  английского на французский.