.
   - Ну и задал же я ему жару, - сказал с удовлетворением Гренджер и
  отправился в бар сочинять телеграмму.
   Свою телеграмму я писал недолго: мне нечего было сообщить о Фат-Дьеме
  такого, что пропустил бы цензор. Если бы корреспонденция того стоила, я
  мог бы слетать в Гонконг и отослать ее оттуда, но была ли на свете такая
  сенсация, из-за которой стоило рисковать, чтобы тебя отсюда выслали?
  Сомневаюсь. Высылка означала конец жизни: она означала победу Пайла; и
  вот, когда я вернулся в гостиницу, его победа, мой конец подстерегали меня
  в почтовом ящике. Это была телеграмма: меня поздравляли с повышением по
  службе. Данте не смог выдумать подобной пытки для осужденных любовников.
  Паоло никогда не повышали в ранге, переводя из ада в чистилище.
   Я поднялся к себе, в пустую комнату, где из крана капала холодная вода
  (горячей воды в Ханое не было), и сел на кровать, а собранная в узел сетка
  от москитов висела у меня над головой, как грозовая туча. Мне предстояло в
  Лондоне стать заведующим иностранным отделом газеты и каждый день в
  половине четвертого приезжать на остановку Блекфрайэрс, в мрачное здание
  викторианской эпохи с медным барельефом лорда Солсбери у лифта. Эту добрую
  весть мне переслали из Сайгона; интересно, дошла ли она до ушей Фуонг? Я
  больше не мог оставаться только репортером: мне нужно было обзавестись
  своей точкой зрения, и в обмен на такую сомнительную привилегию