меня
  лишали последней надежды в соперничестве с Пайлом. Я мог противопоставить
  свой опыт его девственной простоте, а опыт был такой же хорошей картой в
  любовной игре, как и молодость, но теперь я уже не мог предложить Фуонг
  никакого будущего, ни единого года, а будущее было главным козырем. Я
  позавидовал самому последнему офицеру, которого снедала тоска по родине и
  подстерегала случайная смерть. Мне хотелось заплакать, но глаза мои были
  сухи, как водопроводная труба, подававшая горячую воду. Пусть другие едут
  домой, - мне нужна только моя комната на улице ватина.
   После наступления темноты в Ханое становится холодно, а свет здесь
  горит не так ярко, как в Сайгоне, что куда более пристало темным платьям
  женщин и военной обстановке. Я поднялся по улице Гамбетты к бару "Пакс", -
  мне не хотелось пить в "Метрополе" с французскими офицерами, их женами и
  девушками; когда я дошел до бара, я услышал далекий гул орудий со стороны
  Хоа-Биня. Днем он тонул в уличном шуме, но теперь в городе было тихо,
  только слышалось, как звенели велосипедные звоночки на стоянках велорикш.
  Пьетри восседал на обычном месте. У него был странный продолговатый череп:
  голова торчала у него прямо на плечах, как груша на блюде; Пьетри служил в
  охранке и был женат на хорошенькой уроженке Тонкина, которой и принадлежал
  бар "Пакс". Его тоже не очень-то тянуло домой. Он был корсиканец, но любил
  Марсель, а Марселю предпочитал свой