осреди комнаты, тяжело дыша от жары, занимая
  слишком много места; язык у собаки был похож на обугленный сухарь. Пайл
  ответил как-то неопределенно:
   - Да знаете, мы собирались наладить кое-какие местные промыслы, но
  приходится остерегаться французов. Они хотят, чтобы все товары покупались
  во Франции.
   - Понятно. Война стоит денег.
   - Вы любите собак?
   - Нет.
   - А мне казалось, что англичане - большие любители собак.
   - Нам кажется, что американцы - большие любители долларов, но, должно
  быть, и среди вас есть исключения.
   - Не знаю, как бы я жил без Герцога. Верите, иногда я чувствую себя
  таким одиноким...
   - Вас тут столько понаехало.
   - Мою первую собаку звали Принц. Я назвал ее в честь Черного принца.
  Знаете, того самого парня, который...
   - Вырезал всех женщин и детей в Лиможе?
   - Этого я не помню.
   - История обычно умалчивает о его подвиге.
   Мне еще не раз предстояло видеть по его лицу, какую боль он испытывает
  всякий раз, когда действительность не отвечает его романтическим
  представлениям или когда кто-нибудь, кого он любит и почитает, падает с
  высоченного пьедестала, который он ему воздвиг. Однажды, помнится, я
  уличил Йорка Гардинга в грубейшей ошибке и мне же пришлось долго утешать
  Пайла.
   - Людям свойственно ошибаться, - сказал я.
   Пайл как-то неестественно хихикнул:
   - Назовите меня болваном, но мне казалось, что он... непогрешим.