сине-серого
  цвета, а лицо настолько красным, что казалось просто искусственным. К
  обеим его рукам было прикреплено по трубке, и еще одна вилась вдоль лица
  к носу. Впрочем, так оно и выглядит всегда у тяжелораненого. Система
  поддержания жизни действовала абсолютно бесшумно - совсем не так, как
  это представляют в кино, где все это сопровождается какими-то свистами и
  писками.
   Он остановился возле раненого:
   - Эй, приятель, пришла пора поболтать. Глаза Татамовича были
  полуоткрыты, но он не подал ни малейшего знака того, что понял или хотя
  бы услышал слова Ридзика.
   - Поговорите с ним на своем языке. Данко склонился над постелью.
   - Мы хотим с вами поговорить, - медленно и отчетливо произнес он
  по-русски.
   Никакого ответа. Ридзик сомневался, что в том состоянии, в котором
  находился Татамович, человек, даже очень крепкий, сможет сдержать себя и
  не раскрывать рта. Наверно, он еще не полностью пришел в себя. Ридзик
  ткнул его пальцем:
   - Эй, ты, дерьмо, не притворяйся трупом. Что-то заставило Ридзика
  наклониться поближе. Он приподнял веко лежащего:
   - Да этот сукин сын помер! Данко громко выругался по-русски.
   - Сестра!
   А сестра следовала вдоль по коридору, не привлекая внимания никого,
  кроме нескольких одаривших ее восторженными взглядами санитаров и
  докторов. Чистенькая форма, безукоризненно надетая шапочка - ничто не
  вызывало