вспотевший торс обвевал легкий волжский ветерок! Береславский - изнеженная
  жертва города - явно принижал роль плотских, физических удовольствий.
   Здесь, правда, нужна поправка. Что касается девушек, то Ефим никогда себе
  ни в чем не отказывал. Точнее, редко отказывали ему. Ну, как же: крутой
  мачо, стихи на студвечерах читает, на гитаре бацает, а тут не так давно его
  вирши начали печатать в настоящих газетах. Он тогда чуть не лопнул от
  гордости.
   А девчонки что, они же глупенькие. Им в уши налил, они твои. В общем,
  можно сказать, что Ефим все пять курсов прожил вполне весело, ничем себя
  особо не напрягая. Лабораторные обычно делал я, конспекты ему давала вся
  группа (даже наша неумолимая староста Маринка), на экзаменах он закатывал
  спектакли одного актера и - что поразительно - учился на четыре с половиной.
  Мозги, конечно, у него есть, этого не отнимешь. Но, как говорится, его бы
  энергию - да в мирных целях.
  
   Совсем другим Ефим был три недели назад. Он приперся ко мне в общагу
  вообще без лица. Ничего не говоря, сел на койку и стал тупо смотреть в одну
  точку. Сначала было забавно, но, вернувшись через полчаса - сгонял на кухню
  пожарить хека, - я застал ту же картину. Вот теперь мне стало страшно.
   - Ефим, ты чего, охренел? - деликатно поинтересовался я.
   - Порядок, Толстый, - буркнул он.
   Тут до меня доперло. Не иначе, как любовь. Весь курс обсуждал пленение
  Ефима "надменной чукчей",