раньше. Какая-то
  вселенская обида.
   Я пошел на берег и сел на перевернутую вверх днищем "Пеллу". На западе
  догорала последняя полосочка заката. Первые звезды проявились. Вдруг
  прорезались птицы. Все у всех было хорошо. Кроме меня. Мне было плохо. Я
  впервые всерьез подумал о самоубийстве. Нет, не то чтоб у меня появились
  суицидальные планы. Просто волей-неволей размышляешь о состояниях, в которых
  тебе было бы не так больно, как сейчас.
   * * *
   Как он подошел, я не заметил.
   - Не злись, Толстый, - прозвучало над ухом. Я обернулся. Вид у него был
  виноватый.
   - Я не злюсь, - честно ответил я. Мои ощущения действительно нельзя было
  назвать злостью.
   - У нас с Ленкой ничего не было. Ты не думай.
   - Я и не думаю.
   - Она очень хорошая, - вдруг сказал Ефим. - Но тебе придется сильно
  потрудиться.
   - Я ничего никому не собираюсь доказывать.
   - Тогда сиди остаток жизни на перевернутой лодке, - внезапно разозлился
  он. И ушел с Боцманом в темноту.
   Я не стал остаток жизни сидеть на днище "Пеллы". И, чтобы убедить Лену в
  том, что я стою ее любви, мне хватило всего-навсего семи лет. И я все равно
  слегка ревную ее к этому фраеру.
  
   Придя в "хату", я раздал приближенным жратву и сигареты. Антон тоже был
  на выходе, а я бы с удовольствием с ним поболтал. Наконец он вернулся. И,
  ничего не объясняя, но, дождавшись, пока мы останемся одни (если такое можно
  сказать про помещение с четырьмя