еплу и сразу проснулась:
   - Ты уходишь?
   - Да, Натуль.
   - Почему так рано?
   - Надо, Наташенька.
   - Я так тебя не выпущу. - Она отбросила одеяло. - Надо завтракать. У тебя
  же язва.
   - Нет, Натуль. Я двинулся. Извини.
   Наташа сидела на краю кровати, прикрыв голые колени краем одеяла. В
  тридцать девять она стала более стеснительной, чем была в девятнадцать.
   - Ты вернешься, Ефим? - спросила она.
   - Конечно. Почему ты спрашиваешь?
   - Мне сон плохой приснился.
   - Какой?
   - Что у меня зуб выпал. С кровью.
   - Ну и что?
   - Это к смерти. Родственника. А кроме тебя, у меня никого нет.
   Она заплакала. Тихо, без всхлипов. Как маленькая обиженная девочка.
   Ефим присел на край кровати, обнял ее за плечи. Прижал Наташкину голову к
  груди.
   - Ну, перестань. Такая большая, а в сказки веришь.
   - Это не сказки. Мне этот сон снился перед тем, как родители разбились.
   - Перестань, Наташка. - Ефим гладил ее по спине, волосам, груди,
  совершенно не испытывая никаких взрослых влечений. Перед ним был маленький
  слабый человек, и его было мучительно жалко.
   Ефим задумался. А чего он ее мучает? Что, у него есть кто-нибудь родней?
  И не достаточно ли она себя наказала? Даже не за предательство - за
  глупость. За какую-то дурацкую ошибку.
   Он медленно снял с нее рубашку. Грудь у Наташки по-прежнему молодая,
  упругая и очень красивой формы. Это видно даже в слабом отсвете уличного
  фонаря.