станию, - философски
  прокомментировал присутствовавший при аутодафе начальник отдела.
  
   Позже Ефим к этому привыкнет. Ложь проникла во все поры общества, и
  государство больше всего боялось, что кто-то поможет обществу это осознать.
  Иногда вранье принимало фантастически причудливые формы.
   Речь идет не о генсеке, внезапно для историков ставшем одним из основных
  героев Отечественной войны. И не о сдаваемых к празднику объектах, которые
  потом через год тихо пересдавали. И даже не о "слизнутом" из Библии Кодексе
  строителя коммунизма.
   Все бывало еще необычнее.
   Уже работая для научно-популярного журнала, Ефим писал репортаж с
  "полигона захоронения твердых отходов". Или, выражаясь яснее, с вонючей
  подмосковной свалки. О бомжах, там обитающих, ранее слышал и не удивился. Об
  окрестных деревнях, дома которых были сплошь собраны из "подручных"
  материалов, тоже уже знал.
   Потрясли его три вещи.
   Первое - чайки. Гордые морские птицы, когда их пугал трактор, укатывающий
  мусор, взлетая, закрывали крыльями небо! (Отдельно о тракторе. Монстр с
  бочкообразными железными колесами-катками, сплошь утыканными железными же
  шипами! Фильмы ужасов могли отдыхать.)
   Второе - газовая плита "бомжей". На ней они готовили еду, которую большей
  частью находили здесь же. (В том числе и дефицитнейшие индийские чаи и
  растворимый кофе: их они "натрясали" из выбрасываемых на свалку почти пустых
  крафт-мешков.)