Береславский уже закрывал
  дверь. Редактор не страдал от недостатка рассказиков. Просто когда кто-то не
  гнулся, ему было не по себе. Сам он был советским юмористом из первой
  половины.
  
   После этого Ефим больше года не писал. Машинка пылилась на столе, пока
  мама не сшила для нее чехол. Душу жгла обида.
   Но прошло время, и слова опять начали сами по себе собираться в стаи,
  толкаться в Ефимовой голове и проситься наружу. К двадцати семи годам он
  понял, что нещадно битый Лениным старик Бернштейн был не так уж и не прав.
  Даже не имея возможности достичь цели, можно получать удовольствие от самого
  процесса.
  
   Ефим стоял у могилы. Когда рядом никого не было, с отцом можно было
  поговорить вслух.
   - Так что, пап, по-крупному все вроде недурно. У сестры все в порядке.
  Мама работает, тоскует. Вспоминает, как вы ругались, и думает, что это было
  не так уж плохо. Денег хватает. Ну, я пошел? А то у нас неприятности, ты,
  наверное, знаешь. Закончатся - подъеду снова. Пока.
   Он бросил за ограду заранее припасенный по еврейской традиции нагревшийся
  в руке камушек, повернулся и пошел к выходу. Вымыл руки у колонки с ручным
  насосом. Так положено. Не нами придумано, не нам отменять.
   И тут подошел Миша.
   У Ефима сегодня времени на беседы не было.
   - Миш, я тороплюсь.
   - Подожди, Ефим. Тут мотоциклист подъезжал.
   - На импортном мотоцикле?
   - Да. Большая "Хонда". Он мне не понравился. Сразу