г
  бережет.
   Внутри кафешка оказалась так себе: не слишком чисто, не слишком стильно.
  И грязновато. Но все равно не сравнить с прежним советским общепитом.
   Решив не быть слишком придирчивым, Береславский сел за столик в отдельной
  кабинке, выгороженной тесаными сосновыми досками. Они уже потемнели, но еще
  пахли деревом.
   Тут же подошла официантка, симпатичная девчонка лет двадцати. Она назвала
  реально существующие блюда, - примерно треть от обозначенных в лежащем на
  столе меню, - и, приняв заказ, удалилась, гордо покачивая обтянутой
  рейтузами попкой.
   Ефим вздохнул. Эту девушку он интересовал только в качестве поглотителя
  ее стряпни (она сама же и готовила еду в крохотной кухоньке). И то лишь в
  обмен на денежные знаки.
   Впрочем, девушка сейчас тоже интересовала его не очень. Пока был у мамы,
  немножко отошел от происшествия у кладбища. Теперь же, вспомнив страшного
  Терминатора в зеркальце заднего обзора, вновь пережил весь ужас утренней
  погони.
   "Пригнись - и пуля пролетит", - снова засвербила мозг пришедшая там, на
  шоссе, строчка. Береславский попробовал подумать о чем-нибудь другом, но
  фраза не уходила. Он придвинул к себе салфетку и быстро набросал:
  
   Пригнись - и пуля пролетит,
   Посвистывая при полете.
   И Пушкин сможет, встав, уйти,
   Не раненый в дурной охоте.
  
   И Мандельштам, совсем живой,
   Приковыляет из тумана.
   И Ленин, гений молодой,
   Не обустроит мир обмана.