и масштабы работы и отдыха, и, наконец, само отношение к жизни.
  А может быть, оно и раньше было таким, просто сейчас проявилось, вышло
  наружу то, что было глубоко спрятано?
   Во всяком случае, "мокрые дела", если они не грозили Калмыкову тюрьмой,
  теперь не вызывали у него угрызений совести и отношение к ним было у
  Калмыкова чисто утилитарное. Дело есть дело, о чем тут говорить.
  
  ***
  
   Кач развалился на мягком полукруглом диване. В нижнем зале "Краба" было
  почти темно. Танцпол находился на втором этаже, и оттуда доносилось глухое
  буханье музыки. Если, конечно, эту какофонию можно было назвать музыкой.
  Кач, вообще-то, любил тяжелый рок - Осборна, "Эйросмит", "Уайтснейк". Он
  ходил на "Уайтснейк", когда группа приезжала в Питер. Но, к сожалению, мало
  что запомнил. Нажрались они там с пацанами так, что ни одной песни толком не
  могли вспомнить. Ну, ничего, это дело поправимое. Кассет у Кача дома до
  фига, всегда можно послушать. А это буханье, ну что ж, нравится народу,
  пусть танцует.
   Кач взял со стола рюмку водки и даже не пытался вспомнить, которую по
  счету.
   После случившегося утром он чувствовал себя заляпанным с ног до головы
  грязью, вонючей, черной, бросающейся в глаза. Вот и пытался смыть с себя эту
  грязь водкой. В общем-то, получалось. К середине вечера он почувствовал
  облегчение и перестал обращать внимание на косые взгляды окружающих. Мысли о
  тетке, которую они сегодня