лся.
   "И не очухается", - подумала Настя.
   Между тем машина уже подъехала к ее дому.
   Они открыли дверь Настиной квартиры и вошли. Настя щелкнула выключателем,
  и Дохлый с Барракудой одновременно охнули и шарахнулись к стене. Прямо возле
  их ног лежал Сухой. Он пришел в себя и злобно смотрел на вошедших ребят.
  Рубашка на его плече была бурой от крови. Сам он был очень бледен.
   - Перевяжи хоть, сука, кровью изойду...
   Голос его был удивительно тонким и слабым, неожиданно слабым для такого
  крепкого тела.
   Настя заметила, что входная дверь еще не закрыта, и толкнула ее, но
  что-то мешало, дверь уперлась во что-то мягкое... Настя опустила глаза и
  увидела носок чьего-то ботинка, сунувшегося снаружи в открытую щель. Кто-то
  хотел войти и не успел.
   - Это я, - разрешил ее недоумения человек, стоявший на площадке. -
  Николай Егорович, сосед...
   - Николай Егорович. - Настя навалилась плечом на дверь. - Я сейчас
  занята. Извините...
   - Мне кажется, тебе требуется помощь, - сухо ответил Николай Егорович и,
  нажав на дверь со своей стороны, отодвинул Настю в прихожую.
   Он распространял вокруг себя такое поле уверенности, что никому из ребят
  даже в голову не пришло сопротивляться его вторжению. Николай Егорович,
  лысоватый, лет шестидесяти, крепкий мужичок, одетый в старые мягкие брюки и
  коричневый джемперок, вошел, осмотрел всех собравшихся, сощурил глаза на
  Сухого, покачал головой:
   -