радцев-петербуржцев.
  Теплый воздух, вырывающийся из-за стеклянных дверей на входе в метро с
  Невского и канала Грибоедова, действительно создавал своеобразный
  микроклимат в крохотном закутке, огороженном толстыми колоннами от тротуаров
  и многоэтажной громадой дома от любой непогоды. Здесь и назначались
  свидания, деловые встречи, здесь сновали вошедшие уже в быт больших городов
  бабушки с двумя-тремя блоками сигарет в авоськах, торгующие без всяких
  лицензий и справок, рядом жевали пирожки постовые милиционеры, время от
  времени, словно ни с того ни с сего, прогоняющие старушек с их привычных
  торговых мест, но больше всего было здесь молодежи, самой разной - от
  "продвинутой", в блестящей разноцветной коже, сверкающей синтетике, в
  "пластике", с волосами всех цветов и оттенков, до самых банальных гопников в
  застиранных спортивных штанах и неопределенной формы и фирмы курточках.
   Выйдя из метро на "климат", Настя огляделась вокруг, но не увидела ни
  одного знакомого лица. Впрочем, нет, лицо-то знакомое было - пожилой дядька
  с длинными волосами, в каком-то диком военном кителе неизвестной армии,
  торчал на своем обычном месте - в углу квадратного загончика, почти на
  тротуаре, ведущем к Спасу на Крови. Борштейн его фамилия, вспомнила Настя.
  Художник какой-то, известный, говорят. Вечно здесь торчит, встречает своих
  дружков, такого же андеграундного вида местных гениев. Но