в дверях и устало-брезгливо оглядывался на товарища.
   - Ты чего на людей кидаешься? Делать нечего? - спросил он, когда они
  вышли на Пушкинскую.
   - Да на хрен. А тебе-то что?
   - Меньше играй в жизни, больше останется для сцены, как сказал Андрей
  Миронов, - хмуро ответил Моня.
   - Какой Миронов? При чем тут Миронов?..
   - Ладно, не пыли. Пошли-ка в парадняк зайдем.
   Они свернули в арку высокого заброшенного и давно уже расселенного дома.
  В центре прямоугольного двора торчала решетчатая башня подъемного крана.
  Грязь вокруг нее была просто непролазная.
   - Во, блядь, откуда тут грязь-то?! - выругался Моня.
   Действительно, август стоял сухой, жаркий, а здесь, во дворе, словно свой
  микроклимат - лужи, темно-коричневая жирная каша, а там, где сухо, - горы
  песка, пыль, кучки цемента, алебастра, осколки битого кирпича.
   - Ох, Питер, мать его, - Моня неуклюже пробирался сквозь горы
  строительного мусора к ближайшему парадному.
   - А чего - Питер? Нормальный город. Брось ты, Моня.
   - А иди ты. Нормальных городов не видел. Ладно, не обижайся. Съездишь
  еще, посмотришь на нормальные города. Какие твои годы. Постой тут внизу на
  всякий случай.
   Кач вздохнул. Сунув руки в карманы широких черных брюк, он проводил
  взглядом своего старшего товарища, на ходу вытаскивающего из кармана
  пластмассовую коробочку, в которой, как Кач знал уже давно, он носил шприц и
  все, что там полагается,