репкого, розовощекого приятеля. Мгновенно проецировал ситуацию на
  себя, и ему становилось еще неприятнее. Он знал, что некоторые из его старых
  знакомых, крепких и надежных парней с хорошими головами, теперь ползали по
  подвалам в окрестностях Правобережного рынка, кипятили раствор в грязных
  обгрызанных алюминиевых ложках и падали там же, среди ржавых замшелых труб и
  разбитых унитазов, чтобы очнуться в темноте и снова лезть наверх в поисках
  очередной дозы.
   Нет, до рынка ему было еще очень далеко. Когда все же депрессия одолевала
  его, он открывал свой сейф и перебирал пачки купюр. Они вселяли в него
  уверенность и силу, не ах какие деньги, но все-таки, в случае чего, можно
  рвануть за бугор, в хорошую клинику, на острова куда-нибудь, к солнцу, к
  океану, к девочкам, что не будут жадно смотреть на твой бумажник, с которыми
  можно и трахнуться, и поговорить.
   Однако тело его, прежде сильное, красивое, еще в юности выточенное в
  спортивных залах, на беговых дорожках, на сборах в Крыму, тело, которым он
  всегда гордился, теперь не вызывало прежнего восторга. Руки истончились,
  грудь с каждым месяцем делалась все менее выпуклой. Он никогда не выглядел
  накачанным здоровяком, просто спортивный такой был паренек, но сейчас,
  особенно в одежде, казался настоящим доходягой.
   Моня подошел к письменному столу и посмотрел на паспорт, что дал ему
  Димка. Знал он этого мужика. Как же, известный журналист. Даже