орее, понимала, что
  из трубки продолжает литься монотонная мамина речь, но слова не вызывали в
  мозгу никакой реакции, никаких ассоциаций.
   "Словно я заново родилась", - почему-то подумала Настя и тут же поняла
  почему. Теперь все, что было до этой минуты, все ее школьные истории,
  проблемы, все знакомства, старые и новые, друзья и подруги, грядущие
  экзамены, праздники и будни не имели ровно никакого значения. Начался новый
  отсчет времени, новая жизнь, к прежней, детской, не имеющая никакого
  отношения и никаким боком ее не касающаяся.
   Настя сопротивлялась до последнего, пока только хватало сил, не давала
  ворваться в мозг образу, которого сейчас боялась больше всего. Но мама
  что-то крикнула, неожиданно громко посреди монотонного изложения событий, и
  это было последней каплей, сломившей сопротивление. Перед глазами Насти
  встало лицо отца. Папа улыбался, подмигивал, губы его шевелились, словно он
  уже начал говорить, но звук еще не долетел до Настиных ушей, как в каком-то
  гиперзамедленном кино. И Настя закричала. Из глаз хлынул такой поток слез,
  какого давно уже у нее не бывало, но она совершенно детским, сдавленным
  голосом продолжала, не обращая внимания на соленые ручьи, стекавшие по ее
  губам, кричать в черный кружок микрофона:
   - Папочка, папочка, любимый, папочка!..
  
  ***
  
   Когда Настя пришла в себя, был уже день. Она сидела в своей комнате на
  стуле перед выключенным