юченным компьютером, обхватив руками задранные вверх колени,
  сгорбившись и раскачиваясь вперед-назад. А в дверь звонили, длинно,
  прерываясь на секунду, снова давя на кнопку, видимо, точно зная, что дома
  кто-то есть.
   Настя тряхнула головой, вскочила со стула, ее качнуло в сторону, и она,
  удивляясь внезапной слабости, пошла к двери.
   - Кто там? - спросила она по привычке, крепко-накрепко вбитой в нее
  отцом. Хотя в двери и был глазок, Насте лень было в него заглядывать.
  Спросить - куда проще. По голосу все становится ясно, кто да зачем.
   - Я, Настенька, я это, - мама за дверью говорила спокойно, видимо,
  перегорело уже в ней первое чувство, хотя, как знать.
   Настя открыла дверь, мама прошла мимо нее, стащила высокие, почти такие
  же, как у дочери, модные ботинки и, пройдя в кухню, тяжело опустилась на
  табурет. Она сидела молча, уставившись на газовую плиту со следами
  вчерашнего кофе, который "убежал", а подтереть было недосуг. Настя
  проследила за ее взглядом, подошла к плите с тряпкой в руке, но мама
  остановила ее:
   - Подожди. Сядь, - она вытащила второй табурет из-под стола, придвинула
  Насте. - Что же теперь будет, Настенька?
   Она не знала, что ответить. Лицо мамы было словно вылеплено из гипса.
  Неаккуратно, грубо, как будто скульптор торопился и не сгладил ненужные
  неровности, какие-то бугры, борозды... Мамины глаза, большие, всегда сияющие
  - по