вич и
  Владимир Степанович спали. Днем они заняты были приготовлениями, а
  вечерами и даже ночами сосредоточенно беседовали, прохаживаясь в
  стороне от товарищей или сидя где-нибудь на пеньке.
   В Ровно Струтинский и Кузнецов поехали на фурманке, Струтинский в
  качестве возчика, а Кузнецов - как тыловой немецкий офицер, ведающий
  продовольственными вопросами в районе. Так, по крайней мере, были
  оформлены их документы.
   Километрах в восемнадцати от Ровно они остановились на одном
  хуторе, у родственника Струтинского, Вацлава Жигадло. Узнав, в чем
  дело, Жигадло сказал:
   - Пожалуйста, мой дом в вашем распоряжении. Когда нужно,
  останавливайтесь, но делайте все осторожно, а то и себя и меня с
  семьей погубите.
   У Жигадло было десять детей. С приходом немцев его семья лишилась
  большой помощи, которую получала от советской власти по многодетности.
   Около самого города Струтинский остановился еще у одного
  родственника. Здесь Владимир Степанович оставил фурманку, а сам с
  Кузнецовым пошел в город.
   По городу они ходили так: Кузнецов по одной стороне улицы, Владимир
  Степанович - по другой.
   Владимир Степанович потом рассказывал:
   - Я иду, ноги у меня трясутся, руки трясутся, вот, думаю, сейчас
  схватят. Как увижу немца или, особенно, предателя-полицейского,
  отворачиваюсь. Мне казалось, что все на меня подозрительно смотрят, -
  ведь,